Валерий Кичин

Валерий Кичин

кинокритик, кинообозреватель «Российской газеты»

13.02.2014

Навеки неоконченный

«Трудно быть Богом» Германа — шедевр, который студенты киноинститутов мира будут изучать по кадру, но простой зритель досмотреть картину вряд ли сможет

 

кадр из фильма "Трудно быть Богом"

Я думаю, что любой фильм Алексея Германа-старшего — всегда событие, потому что это художник первого ряда. И фильм «Трудно быть Богом», над которым он работал больше десяти лет, — серьезное событие в искусстве, явление, которое потом будут изучать в киношколах. Другое дело, что та задача, которую мастер перед собой поставил, оказалась, по-видимому, неподъемной. Он сам, вероятно, это чувствовал, потому в течение десяти лет и не мог закончить картину. Посмотрев фильм, я уверен, что он бы еще долго его не заканчивал, если бы не смерть. То, что вышло на экраны, — это, конечно, фильм незаконченный. Как Саграда Фамилия, шедевр Гауди в Барселоне. Это шедевр, который никогда не будет закончен. Слишком серьезна и невероятна задача, которую поставил перед собой Герман. Он не экранизировал повесть Стругацких «Трудно быть Богом», а сделал ее отправным пунктом — и стал импровизировать. Для него это высказывание — отношение к человечеству в целом, к человеческому существу. Он показывает человека так, что ясно: мастер потерял последние проблески надежды по отношению к этому существу. Оно неопрятно внешне и внутренне, неспособно размышлять и совершать нормальные человеческие поступки. В повести Румата (образ, который играет Леонид Ярмольник) был земным посланцем на некую планету, а в фильме это подобие Бога, который явился на нашу грешную Землю и крайне удручен тем, что видит. Более того, под влиянием человеческих существ он сам постепенно приспосабливается, опускается до их уровня — и в итоге остается в растерянности. Это моя импровизация на тему фильма, но интерпретировать «Трудно быть Богом» каждый может по-своему. Это произведение с открытым концом, которое не имеет окончательного решения. Наверное, это только толчок для наших дальнейших размышлений. В этом смысле картина, конечно, неоценима. Как произведение привычного кинематографа она в целом не существует. Смотреть ее трудно, и я думаю,что широкая публика не будет ее смотреть (фильм выходит на экраны 27 февраля). Обычная публика кинотеатров и пяти минут не выдержит, а может быть, и вообще не пойдет. Я имею в виду ту самую попкорновую публику — подростков, которые ходят на боевики и триллеры. Реклама сделает свое дело: люди пойдут, они заинтригованы тем, что грядет. Но, наверное, быстро отпрянут. Так называемая артхаусная публика, думаю, картину посмотрит — и часть этой аудитории ее, вероятно, примет. В этом смысле какая-то часть денег вернется. Как коммерческое произведение «Трудно быть Богом» тоже не существует. Это неподъемный труд — не только сделать такую картину, но и досмотреть ее до конца. Она слишком тяжела и слишком омерзительна во всех своих проявлениях. Это нужно пережить, но это трудно пережить. «Трудно быть Богом» — суровая правда, брошенная в лицо человечеству. Это даже не кино в общепринятом понимании — это некая графическая, аудиовизуальная фреска, Босх, смешанный с Брейгелем и переведенный в динамичное искусство кинематографа. Тем не менее они не перестали быть Босхом и Брейгелем, то есть статичным явлением изобразительного искусства (графики в данном случае, так как картина черно-белая). Фильм плохо развивается. В нем нет сюжета, который можно было бы пересказать. Он слишком далеко ушел от повести Стругацких, и приходится догадываться, что этот человек, наверное, Румата, а этот — другой персонаж. Наверное, но необязательно. Это плохо считывается с экрана — и смотреть очень тяжело. Герман наверняка понимал, что как рассказ, как общение со зрителем этот фильм не получился. Это фильм, который проникает в тебя на уровне ощущений, но не более того. Внятного рассказа там нет. Лишь какие-то обрывки из повести залетели в фильм. Полагаю, для тех, кто не читал повесть, это вообще будет хаос. Думаю, что удел этого фильма — остаться в хранилищах киноинститутов мира, где студенты будут изучать его покадрово, учиться на его достоинствах и ошибках. Дело в том, что Герман давно испытывал проблемы с тем, что называют нарративом, — с повествованием, которое было бы внятно публике. У него это было заметно уже в фильме «Хрусталев, машину!». Не случайно на Каннском кинофестивале переполненный зал к концу фильма опустел — люди отваливали пачками. И они были правы, потому что понять, что происходит на экране, было невозможно. Еще в большей степени это свойственно картине «Трудно быть Богом».