03.10.2014 | Инна Логунова

«Россия так же ущербна без Европы, как Европа без России»

Театральный режиссер Константин Богомолов — о романе власти и человека и современном «серебряном веке»

«Человек, добирающийся до власти, всегда неординарен, каким бы серым он ни казался. Власть и человек находят друг друга. Как влюбленные» Фото: «Профиль» / Сергей Авдуевский

Константин Богомолов поставил в театре «Ленком» спектакль «Борис Годунов». Как свойственно всем постановкам режиссера, известного современным прочтением классики, этот спектакль — по мотивам одноименной драмы Пушкина. Хотя в этот раз текст, за исключением небольших авторских вкраплений, полностью сохранен. Мы поговорили с Константином Богомоловым о природе власти, о смерти театра политического и расцвете нового русского театра.

— Ваш «Борис Годунов» безжалостен ко всему российскому обществу, в спектакле все персонажи одинаково преступны — возможно, кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. По-вашему, мы в тупике? 

— Не знаю, как у нас. Но Пушкин — не про тупики, точно. Про что-то другое. Про путь. Без конца. Про поток времени и времен. Борис Годунов — силой пушкинского слова остается в нашей истории убийцей ребенка, хотя неизвестно точно, убивал он его или нет. Но убийство не становится приговором ему. Он грешен, но сложен. Такова жизнь. Мне кажется, основной посыл «Бориса Годунова» в том, что судить нельзя, и тот, кто сегодня кажется положительным человеком, в контексте истории становится злодеем, а тот, кто кажется злодеем сегодня, в контексте истории оказывается сложной и неоднозначной фигурой. Есть неумолимый поток времени и истории, который может поменять все на 180 градусов, и в этом потоке все становится относительным, в том числе и категории добра и зла — хотя эти категории неотменяемы, и наказание все равно приходит. 

Фото: пресс-служба театра «Ленком»
Фото: пресс-служба театра «Ленком»

— Хорошо, давайте не будем о конкретных людях — поговорим о силе власти. Насколько, по вашему мнению, человек у власти становится от нее зависим? 

— Я не знаю, можно ли у власти остаться самим собой. Думаю, человек, добирающийся до власти, всегда неординарен, каким бы серым он ни казался. К власти приходят люди, изначально обладающие определенным набором качеств. Власть и человек находят друг друга. Как влюбленные. Бесполезно рассуждать, кто кого завоюет: человек  — власть, или власть — человека. Они полюбили друг друга, они сосуществуют, им друг с другом хорошо. Дальше мы можем за этим наблюдать, смотреть, дает ли это созидательные или разрушительные плоды для окружающих, позволяет ли власть оставаться человеку душевно здоровым. 

— В таком случае можно говорить о романе правителя и его народа. На ваш взгляд, наша вечная оппозиция «власть и народ», противопоставление «верха» и низа» —  это чисто российское явление или некое неотъемлемое свойство власти?

— Мне кажется, рассуждения о каком-то особом состоянии, об отличиях в этих вещах в отношении государств, России и Запада, бессмысленны. Везде примерно одно и то же, вопрос в степени развитости тех или иных институтов и самосознания, а не системных, структурных различий. Россия — европейская цивилизация. Россия так же ущербна без Европы, как Европа без России. Поэтому дико представлять Россию отрезанной от Европы, ставшей членом семьи исключительно азиатских стран и народов. Я думаю, что эта пьеса универсальна по отношению к любым формациям и странам.  Неслучайно часто слышишь, что пушкинский «Годунов» близок шекспировским произведениям. Как Шекспира со всеми его пьесами про власть и взаимоотношения человека и власти можно легко перенести на русскую почву, так и пушкинскую историю — на европейскую. 

Фото: пресс-служба театра «Ленком»
Фото: пресс-служба театра «Ленком»

— В начале спектакля есть момент, когда в полной тишине на пустой сцене появляется титр «Народ терпеливо ожидает, когда ему скажут, что делать дальше. Народ — тупое быдло». Очевидно, что быдлом зрителю в зале предлагается почувствовать себя. С вашей стороны это издевка? 

— Каждый волен истолковывать любой момент, как он хочет. Для меня это скорее театральный момент, нежели политический, хотя он и прикрывается неким социальным посылом. Ведь я пришел в «Ленком» — театр, который всегда славился не только художественностью, но и зрелищностью. Здесь зритель привычен к предельной насыщенности действия и времени. Поэтому здесь это не столько социальная, сколько чисто театральная провокация — на паузу, на бездействие, на отсутствие всякой информации со сцены и на возможную реакцию зала театра, который еще не привык к подобного рода ходам.

— После премьеры «Карамазовых» в прошлом году вы говорили, что в своих спектаклях ставите не политические, а эстетические вопросы. Но немногим позже, в другом интервью, назвали свой театр политическим. Так какой театр вы делаете? 

 — Ну да, я иногда говорю противоположные вещи, как и все мы. Слушайте, это даже с государственными мужами случается, что уж ко мне, несчастному, цепляться. 

— Тогда скажите, как чувствуете в этот момент — каким театром вы занимаетесь?

— Даже «Борис Годунов» в большей степени про эстетику — прежде всего театральную — чем про политику. Про политику там минимально, и если вы обратили внимание, она дана в виде очевидных плоских знаков: Березовский, Сталин, шапка Мономаха, проезд президентского кортежа. Причем они специально сделаны нарочито прямолинейно. Они обозначают возможный вектор развития этого спектакля. А сам он — про паузы, отсутствие игры, условность, другой способ монтажа сцен, и даже отчасти про невозможность политического театра сегодня — того театра, каким когда-то была Таганка. 

— Почему?

— Жизнь усложнилась, к ней более не применимы режимы черного и белого, белого и красного, ее нельзя разложить на атомы с помощью простых плакатных вещей, к которым неизбежно сводится политический театр. А как только театр уходит от плаката, он становится просто сложным театром про жизнь. Или про эстетику. Сегодня мы не рассматриваем происходящее с точки зрения очевидных формул, как в советское время: надо отменить социализм, ввести капитализм, и все будет хорошо. Все оказалось намного сложнее, и поэтому непонятно, к чему призывать с помощью политического театра. Кроме того, политический театр всегда романтичен. Он исходит из наличия идеалов. А эпоха романтики и идеалов, на мой взгляд, ушла. Может, когда-то вернется, но сейчас — ушла.

— И тем не менее ваши спектакли, как мне кажется, считываются если не как призыв к действию, но как некий анализ происходящего. 

— Надеюсь, более сложный анализ, чем какая-то однозначная формула. По крайней мере, «Борис Годунов» связан с желанием отстраниться от сиюминутного выбора. В конце есть важный момент, когда стреляют в сына Годунова — и в эту секунду совершенно непонятно, зачем все это, куда мы движемся, нужно ли вообще куда-то двигаться, что-то менять, и как менять. Какой-то тупик — в смысле простых решений. Простых оценок. И если в «Идеальном муже» была какая-то веселая драка с окружающей реальностью, то здесь — некий набор фактов без всяких оценок, что для меня важно. Политический театр в том виде, в котором он нам являлся в советское время и в перестроечную пору, мертв. Сегодня театр как отражение окружающей реальности переживает сложную трансформацию, ищет взаимоотношения с этой реальностью — политической, социальной, психологической. Театр трансформируется, трансформируется его эстетика, его язык, и мы тому свидетели. И я скажу крамольную вещь: полагаю, что русский театр в этом отношении сегодня один из передовых европейских театров. В передовой  его части. В России происходят очень интересные театральные процессы, дай нам бог их сохранить. И если советское кино сейчас воспринимается как затонувшая Атлантида, то русский театр не только не затонул, а развивается, и очень мощно. По многим позициям он сегодня догнал европейский, и даже начинает медленно опережать — по способу мышления, авангардности, новизне эстетических приемов.

Фото: пресс-служба театра «Ленком»
Фото: пресс-служба театра «Ленком»

— То есть разговоры о косности русского театра необоснованны? 

— Они неизбежно должны вестись, это постоянный процесс. Возникает новое, одновременно что-то устаревает. То, что устаревает, цепляется за жизнь, старается подмять под себя новое. А новое тоже не всегда адекватно. Прекрасно, что идут споры, яростная борьба, что есть и старое, и новое, и что в своем столкновении они не убивают друг друга. Вспомним наш прекрасный Серебряный век, когда бесконечное множество талантливых людей, принадлежавших к разным течениям, друг друга грызли, поносили, дрались, но все это способствовало расцвету литературы. Так вот русский театр сегодня существует в режиме Серебряного века. Драки и споры зачастую болезненны, у кого-то они вызывают инфаркты, у кого-то раннюю седину, но они плодотворны. В какой-то момент мы оказались в положении послевоенной Германии или Японии: мы понимали, что живем на обломках, что отстали от передовых стран в эстетике и технологии, и в эту секунду мы не расквасились, а стали стремительно глотать новые знания, приглашать, смотреть. Сегодня ни в одном европейском городе нет такого количества замечательных театральных фестивалей и первоклассных гастролей, сколько у нас в Москве, и этим надо гордиться. Все кризисы происходят от самодовольства и самоуспокоенности. А русский театр не варился в собственном соку самодовольства и наверстал очень многое. Мы сейчас находимся в прекрасном состоянии, когда думаем, что еще не очень хороши, а на самом деле уже многого достигли. Надо сохранять в себе это ощущение, что мы чего-то не умеем. Собственно, это важно в любой профессии и в целом в театральном процессе. 

— Вам сейчас комфортно в российской театральной среде? 

— Да. Мне некомфортно, когда в эту сугубо театральную среду вмешиваются политические, конъюнктурные процессы. Когда прибегают какие-то непонятные активисты и начинают вопить какие-то глупости; когда искусство пытаются использовать в идеологических целях. Мне кажется, в этот момент начинается смерть искусства, поэтому важно подобного не допускать. Слава богу, эта зараза не пролезает активно в театр благодаря многим театральным людям, мудрым старым мастерам вроде того же Табакова и Захарова, которые понимают, что это недопустимо. 

— Вы как-то говорили, что театр должен разделять, причинять боль. А вы сами испытываете боль, работая над спектаклем?

— В спектакле есть разные этапы, через которые ты обязательно проходишь: ненависти к материалу, ненависти к актерам, к себе, к работе, потом, наоборот, воодушевления, подъема, которые перемежаются апатией и нежеланием приходить на репетиции. А самые счастливые минуты в спектакле — это не зрительский успех, не аплодисменты, а момент, когда ты видишь, что разрозненные части соединяются в единое целое и начинают жить собственной, независимой от тебя жизнью. Так, наверное, ощущает себя хирург, который видит, как пальцы пришитой к телу руки начинают шевелиться. А после выпуска спектакля начинается отходняк и депрессия.  

— Если вернуться к вашей режиссуре — какие задачи с точки зрения эстетики и театральности вы сейчас для себя ставите?

— Я никогда не загадываю, каждый раз я просто пускаюсь в плавание. Это творчество, путь с неизвестным итогом, и в этом весь кайф. Самое ужасное, когда ты в профессии доходишь до состояния, когда точно знаешь, каков будет результат, все просчитываешь, все умеешь. Рисковать всегда интересней, но и опасней. И чем больше успех, тем страшнее снова рисковать, но это единственный путь живой жизни в профессии. Поэтому я просто стараюсь сделать так, чтобы в каждой новой работе для меня была некая зона исследования, пространство, в которое я еще не ходил, делать так, чтобы я не знал, как справиться с этим произведением, как работать с этими актерами, чем все кончится. Вот это важно.

СТАТЬИ ПО ТЕМЕ

05.09.2014

Поколение сорокалетних без общей идеи

Режиссер Борис Хлебников о том, почему в регионах перестали мечтать о Москве, что значит «партизанское хозяйство» и как Путин стал героем российского общества

28.08.2014

Туман, в котором мы живем

Режиссер фильма «Класс коррекции» о школьных гетто, конъюнктуре и первой любви

20.08.2014

«Сотни миллионов государственных денег министерство культуры просто сжигает вхолостую»

Режиссер Виталий Манский о Майдане, настоящей документалистике и другом государстве Россия

КОНТЕКСТ

07.12.2016

Полиция отказала Киркорову в возбуждении дела против Маруани

Полиция отказала Киркорову в возбуждении дела против Маруани

18.11.2016

Скончался актер Евгений Лазарев

Скончался актер Евгений Лазарев

31.10.2016

Путин распорядился создать Российский фонд культуры

Путин распорядился создать Российский фонд культуры

Спасибо, что читаете нас!
Давайте станем друзьями:

Спасибо, не сейчас

24СМИ