08.07.2016 | Ромэн Лейк | Перевод: Владимир Широков

«Войну и футбол лучше смотреть по телевизору»

Мишель Уэльбек, один из самых значительных современных писателей, о своих книгах и фотографиях, объединенной Европе, французской политике и беженцах

Фото: EPA/Vostock Photo

– Писательское поприще у вас предстает трудом могильщика. Вы обнажаете все то, о чем никто не хочет слышать и на что никто не хочет смотреть: безобразие, болезнь, скуку, депрессию, смерть, невозможность любви.

– Будьте отвратительны, и вы будете правдивы – об этом я писал еще четверть века назад, в начале своей литературной карьеры.

– Это пугающий пафос: навязчивые идеи автора превращают ваших персонажей в живых мертвецов.

– В живых самоубийц. Нельзя одновременно любить правду и мир.

– На одной из ваших фотографий на выставке «Остаться живым» в Музее современного искусства в Париже показано темное небо над городом, легкая облачность  – должно быть, недавно зашло солнце. Текстовый комментарий кажется зловещим предзнаменованием: Il est temps de faire vos jeux, «Делайте ставки». Слышится голос крупье.

– Призыв крупье в казино звучит банально. У меня он получает грозное, трагическое, экзистенциальное измерение. Чувствуется, что речь может идти о жизни и смерти. Такая картина вкупе с комментарием внушает мысль: прямо сейчас должно что-то произойти. Небо сулит возможности – и опасности.

– Те, кто вас знает, понимают: надо ждать беды.

– Как правило, так и есть. Однако решающее значение имеет именно состояние подвешенности, последнее мгновение перед тем, как все должно погибнуть. Положительный исход до конца не исключен. Достоевский был игроком. Бальзак писал об игроках, хотя не был одним из них. Должен признаться, я – личность, ободряемая страстями, я – раб табака и раб алкоголя. От этих зависимостей я отделаться не могу. Но, к счастью, страсть к игре всегда была мне чужда. Отдаться демону игры – верный путь к саморазрушению. Думаю, сегодня шансы написать действительно хороший роман об игромании выше, чем когда-либо, именно потому, что неимоверно много играют люди малоимущие. Каких только игр не придумали! И чем беднее человек, тем легче он поддается азарту. В определенных жизненных ситуациях фарт кажется единственным избавлением. Это действительно страшно. Никогда не задумывался на эту тему, пока не увидел в Кале, одном из беднейших мест во Франции, как безработные и получатели соцпособий спускают свои жалкие гроши у игровых автоматов.

– Кале сегодня – это закрытая для мигрантов дверь в рай, который они надеются обрести по другую сторону тоннеля под Ла-Маншем. На ваших фотографиях Кале и его окрестностей Европа предстает в печальном свете.

– Мне кажется, в Кале все приходит в упадок и рушится еще быстрее, чем где-либо. Страдания там можно потрогать руками. Когда я там оказался впервые, в середине 90‑х годов, строительство тоннеля только завершилось. Я не мог себе даже представить, что во Франции возможны такие масштабы бедности. Хотя беженцев на тот момент еще не было. Мэром Кале был коммунист, который некогда единственным на съезде проголосовал против резолюции, отменившей диктатуру пролетариата как конечную цель своей партии. Человек, ментально увязший в прошлом. Бетонные буквы в слове EUROPE на фоне унылой парковки и торгового центра уже начинали крошиться. Такая картина символична для положения дел сегодня: Европа как обет, почти приказ – и Европа как упадок. Такая фотография очень хорошо обобщает все то, что я думаю о Европе.

– Движение в открытую, не знающую границ Европу, наступление которой сулил, в частности, тоннель под Ла-Маншем, было жестко остановлено.

– Когда-то эти заборы строились, чтобы помешать самоубийцам бросаться под поезда. Сегодня они призваны помешать мигрантам взбираться на поезда в Великобританию. Мне не хочется слишком углубляться в политику, но я никогда не был большим фанатом европейской идеи, и я до сих пор ею не проникся. Европейские государства могут сотрудничать друг с другом, но Европе никогда не стать демократическим образованием, будь то федеративным или союзным. У Европы нет общего языка, нет общего публичного пространства, нет реальной европейской идентичности. Христианская Европа, некогда существовавшая как культурная общность, канула в Лету. Ее время прошло.

– Самоликвидация Европейского союза для вас вообще не станет потерей?

– Это ведь не помешает мне читать Томаса Манна и Теодора Фонтане. Но сегодня мы находимся в ситуации парадокса: Европа у всех на устах, о ней все время твердят, однако культурной Европы в том виде, в котором она существовала в XIX или в XVIII веке, уже не осталось. Тогда все крупные европейские писатели читали друг друга. Немцы, французы, англичане знали друг друга, между ними шел постоянный культурный обмен, в то время как сегодня каждая страна читает собственную литературу и сверх того разве что англоязычных авторов.

– Вам грешно сетовать на отсутствие интереса за рубежом – ваша экзистенциальная проблема, похоже, отвечает общеевропейским настроениям.

– Мои книги продаются повсюду, я – исключение, которое всегда подтверждает правило. И повторюсь: культурной Европы не существует. В таком случае как может существовать политическая Европа? Экономическая Европа всегда найдет средства и пути для поддержания экономического обмена между странами. Немецкие автомобили, немецкие станки, немецкое качество ценят повсюду, как и немецких туристов. Я рад, что немцы толпами едут во Францию. Немцы и Германия мне искренне симпатичны. И все же я не верю, что в глобальной конкурентной борьбе наши интересы совпадают.

– Едва ли «свобода туризма» может обеспечить серьезный фундамент для Европы.

– Не надо бояться усиления прямой демократии. Я за трансформацию существующей системы. Нужно чаще давать людям возможность что-то решать самим, как это сделали британцы – посредством законодательных инициатив или референдумов. Это даст более убедительные и основательные результаты, чем европейская экспертократия.

– Вам не кажется, что такие референдумы – оружие в руках демагогов? Марин Ле Пен хочет, чтобы и французы высказались о дальнейшем членстве своей страны в еврозоне.

– Всякий раз, когда предлагается провести референдум, я такую идею поддерживаю. Народ, который знает, что он сам принимает решение, что это не просто опрос, вместо гневного протеста демонстрирует повышенное чувство ответственности. Демагогия или популизм скорее проложат себе путь там, где у людей появляется чувство, что политики все равно творят, что хотят.

– Думаете, Марин Ле Пен может стать президентом Франции?

– Однозначно нет. «Национальный фронт» никогда не придет к власти. Левые и правые, социалисты Франсуа Олланда и республиканцы Николя Саркози, объединятся и сформируют большую партию центра, чтобы отразить атаки «Национального фронта». Французский партийный спектр сложится заново: крайние левые, как в Германии, большой центр, крайние правые. Старые лица, такие, как Олланд и Саркози, исчезнут с экранов, они обанкротились.

– Смелый прогноз. Вы считаете, что столь радикальные перемены могут обойтись без баррикад и уличных побоищ?

– Я считаю такие перемены вероятным и вместе с тем желательным исходом. Тем самым Франция приблизилась бы к идеалам репрезентативной демократии. И не пугайтесь: все произойдет мирно.

– Франция – страна не золотой середины, а противоречий. В своем романе «Покорность» вы допускали возможность положения, близкого к гражданской войне, во время президентских выборов. Сегодня вы исключаете такой сценарий?

– Не совсем. Риск этнической или религиозной гражданской войны в Европе будет сохраняться всегда. Многое указывает на то, что до нее может дойти. Тогда каждому придется занять ту или иную сторону, хочет он этого или нет. В Великобритании и во Франции такая опасность мне представляется больше, чем в Германии, Италии или Испании. Я живу на окраине Парижа и люблю прогуливаться до надземного перехода над окружной автострадой. От моего дома до въезда на эту трассу совсем близко. Если вспыхнет гражданская война, я быстро сяду в свой автомобиль и уеду отсюда – совсем как в романе. Войну и футбол лучше смотреть по телевизору.

– Все знают о вашей любви к двусмысленностям. И все же, что это сейчас было: цинизм или черный юмор?

– Я не из тех людей, кого тянет посмотреть на места военных действий. Я не черпаю энергию из ужасов и не радуюсь катастрофам. С чрезвычайным положением, введенным во Франции больше полугода назад, население, включая меня, не просто мирится  – нет, оно его одобряет. Это показывает, насколько серьезно после терактов воспринимается террористическая угроза. Французы хотят жить в сильном, дееспособном государстве. Если оно зачастую оказывается беспомощным даже в вопросах экономической и социальной политики, то пусть хотя бы гарантирует нам безопасность и порядок.

– Вас не пугает ограничение гражданских прав, «прелести» полицейского государства?

– Немцев такие вещи тоже бы перестали пугать, если бы в Германии произошел действительно серьезный теракт. Разумеется, немцы относятся к суверенному национальному государству иначе, чем французы. Немецкая вера в Европу подпитывается чувством вины. Они не оправятся от исторического бремени нацизма, во всяком случае, в обозримом будущем. Это чувство вины оказывается очень трогательной немецкой национальной чертой. У всех возникает потребность беднягам как-то помочь. Особенно у евреев – о да, это так утешительно! Отношения между Германией и Израилем просто чудесные. А вот во Франции евреи сегодня не чувствуют себя в безопасности, и они правы.

– В частности, поэтому Франция отказывается принять какую-то достойную упоминания часть беженцев из мусульманского и арабского мира?

– Думаю, Франция правильно делает, что противится этому. Мы не должны принимать больше беженцев, чем можем. Моя любовь к ближнему так далеко не простирается. Я не верю в Христа и не чувствую, что должен как-то смягчать страдания в мире. Нам все время твердят, что с причинами кризиса беженцев нужно бороться в странах происхождения беженцев. Я считаю, что в первую очередь сами люди должны у себя дома бороться с причинами, как-то: с коррупцией и кумовством.

– Вас задевает, когда критики называют вас неореакционером?

– Сегодня я, должно быть, самый старый среди ныне живущих неореакционеров в стране. Я уцелел. А вообще я не считаю себя реакционером, я – консерватор. Реакционные взгляды означают для меня попытку повернуть вспять колесо истории, время, в идеале – вернуться во времена до Французской революции. Реакционером оказывается Марин Ле Пен, когда она хочет за счет самоизоляции и протекционизма возродить отжившие отрасли промышленности в стране.

– Ваша тема – гнетущая банальность будней и жалкая посредственность среднестатистического современника. Но сами вы тоже не ведете нормальную жизнь?

– Я стараюсь. Держу дистанцию. Когда ты добиваешься определенной степени известности, нормальной жизни уже быть не может. Зато никто не мешает тебе оставаться нормальным г…нюком. Тем более что после определенного возраста человек уже не меняется. Индивидуализм – это иллюзия, вместо уникальности все тяготеет к посредственности. В конечном итоге всегда побеждает статистика.

– В конце ваших романов агрессивное напряжение ослабевает, опускается атмосфера мягкого умирания, как бы мирного растворения в нирване или в потустороннем мире. Такой вы представляете себе смерть?

– Концепция бессмертной души вызывает у меня симпатию, иногда я в нее даже верю, чтобы затем опять разувериться. Христианским конфессиям следовало бы сосредоточиться на сокровенной сущности и на вечности, а не на их гуманитарной миссии в этом мире.

Публикуется в сокращении. 

КОНТЕКСТ

29.11.2016

Книга за миллион долларов

Далеко не все литературные премии помогают писателям и издателям увеличивать тиражи, а магазинам – продажи

11.11.2016

Развоплощение надежды

Умер легендарный певец Леонард Коэн

14.10.2016

По новой книге Роулинг о вселенной «Гарри Поттера» будет снято пять фильмов

По новой книге Роулинг о вселенной «Гарри Поттера» будет снято пять фильмов

Спасибо, что читаете нас!
Давайте станем друзьями:

Спасибо, не сейчас

24СМИ